Переход от исторической боли к уверенности означает не амнезию, а взросление – историк

История Казахстана хранит немало тяжелых страниц - Ашаршылық, политические репрессии и другие трагические события. Говоря об отношении к прошлому, президент Касым-Жомарт Токаев призвал не погружаться в «печаль и депрессию» и обозначил необходимость формирования «нации победителей». Но как сохранить память о пережитых трагедиях и при этом не сделать историческую боль основой национального самосознания?

В интервью Azattyq Rýhy кандидат исторических наук, ассоциированный профессор Maqsut Narikbayev University Жаслан Нурбаев рассказал, почему честный взгляд на прошлое не противоречит патриотизму, чем опасно культивирование исторической травмы и что на самом деле стоит за идеей «нации победителей».

- Жаслан Есеевич, история - это не только события прошлого, она во многом формирует представление общества о самом себе. Насколько, на ваш взгляд, историческая память сегодня влияет на национальную идентичность казахстанцев?

- Влияет самым непосредственным образом. Национальная идентичность формируется не только вокруг языка, территории, культуры или государственных символов. Очень важен ответ на вопрос: какую историю общество рассказывает самому себе о своем прошлом? Кем мы себя в ней видим – исключительно объектом чужих решений, жертвой исторических обстоятельств или субъектом, который переживал кризисы, ошибался, сопротивлялся, создавал собственные проекты и принимал решения?

В этом году мы завершаем проект, посвященный периоду деятельности Казахского краевого комитета ВКП(б) в 1925-1933 годах. Он включает тяжелейшие страницы: конфискацию крупных хозяйств, насильственную коллективизацию, форсированное оседание кочевого населения, административное давление, внутрипартийные преследования и, в конечном счете, катастрофический голод. Но если мы рассказываем этот период только как историю страдания, мы теряем значительную часть исторической реальности.

Казкрайком был сложным институтом власти. Он находился между союзным центром и республикой, транслировал решения Москвы, но одновременно обладал значительным пространством для их интерпретации и практической реализации. Внутри самого казахстанского руководства шли споры. Существовали разные представления о темпах модернизации, индустриализации, земельной политике, коренизации государственного аппарата, отношении к аулу. Смагул Садвакасов, Жалау Мынбаев, Идрис Мустамбаев, Жагфар Султанбеков, Турар Рыскулов и другие деятели в различных формах ставили вопросы о последствиях проводимого курса. Поэтому память об этом времени должна быть памятью не только о репрессии сверху, но и о политическом выборе, ответственности и существовавших альтернативах.

- Казахстан за последние десятилетия прошел большой путь как независимое государство. Как вы думаете, меняется ли вместе со страной наше восприятие собственной истории? Видите ли вы такой процесс?

- Безусловно. В советское время история 1920-1930-х годов интерпретировалась преимущественно через схему «социалистического преобразования», «ликвидации классовой эксплуатации», «борьбы с байством» и успехов коллективизации. Многие противоречия либо замалчивались, либо подавались через официальный партийный язык.

После обретения независимости произошло закономерное возвращение запрещенных имен, темы Алаш, Ашаршылық, политических репрессий. Это был необходимый этап восстановления исторической справедливости. Но сегодня перед исторической наукой стоит следующий вызов – перейти от простой инверсии советской схемы к более сложному и объективному объяснению прошлого.

- Вы упомянули тяжелые страницы нашей истории. Как, на ваш взгляд, сохранить память о них и передать ее следующим поколениям, но при этом не сформировать у молодых людей ощущение исторической обреченности?

- Здесь принципиально важно разделять память и культивирование травмы. Помнить необходимо. Умалчивать масштаб трагедии или смягчать ответственность власти было бы исторически и нравственно неправильно. Но память должна отвечать не только на вопрос «что с нами сделали?», а на вопросы «почему это стало возможным?», «как работали институты?», «кто принимал решения?», «были ли альтернативы?» и «какие выводы необходимо сделать сегодня?».

Голод начала 1930-х годов нельзя объяснить одной причиной. Он был связан с общесоюзной форсированной коллективизацией, насильственным разрушением традиционной хозяйственной модели, конфискациями, заготовительными кампаниями, ускоренным переводом кочевого и полукочевого населения на оседлость и административным принуждением.

Если молодой человек понимает механизм катастрофы, история перестает быть мистическим рассказом о вечном несчастье народа. Он видит конкретные институты, конкретные решения и последствия отказа от обратной связи. Это уже не история обреченности, а урок о цене неограниченной власти, плохой статистики, страха говорить правду наверх и уничтожения экспертной дискуссии.

- Вы работаете со студентами и можете наблюдать это непосредственно. Как сегодняшняя молодежь воспринимает историю Казахстана? Что для нее особенно важно и изменилось ли отношение к прошлому у нового поколения?

- Молодежь сегодня значительно свободнее относится к истории. Студенту уже недостаточно сказать: «так написано в учебнике». Он мгновенно сравнивает несколько источников, смотрит лекции, подкасты, цифровой контент. Это создает как огромные возможности, так и риски.

Я вижу запрос на персонализированную историю. Молодым людям интереснее понимать мотивы конкретного человека, чем запоминать только названия постановлений. Поэтому история хорошо раскрывается через судьбы людей. Показателен пример Казкрайкома. Почему один руководитель поддерживал Голощекина, другой вступал с ним в конфликт, третий сначала поддерживал курс, а затем дистанцировался? Как создавалась политическая лояльность? Почему несогласие начинали называть «уклоном»?

Такая постановка вопросов показывает студенту, что история - это пространство человеческого выбора.

- Президент Касым-Жомарт Токаев, говоря об отношении к истории, призвал не погружаться в «печаль и депрессию» и высказал идею о необходимости формировать «нацию победителей». Как вы понимаете этот посыл именно с точки зрения формирования национального самосознания?

- Мне представляется принципиально важным не понимать «нацию победителей» как требование переписать трагическое прошлое в героическом ключе. Победитель – это не тот, кто объявляет все эпизоды своей истории победами. Это общество, которое способно смотреть на собственное прошлое без страха и комплексов.

Уверенная нация может признать, что государственные институты совершали тяжелейшие ошибки. Да, значительная часть общества стала жертвой катастрофической политики, да, среди национальной элиты существовали и приспособленчество, и личные амбиции. Но одновременно она способна увидеть людей, которые предлагали альтернативы, предупреждали о последствиях, сохраняли интеллектуальную самостоятельность.

В этом отношении чрезвычайно интересен конфликт Садвакасова с линией Голощекина. Садвакасов ставил вопросы об индустриализации Казахстана, земельной политике, коренизации аппарата, месте национальных республик в союзной экономике. Можно спорить с отдельными его позициями, но сам факт существования такого политического разговора разрушает представление, будто казахстанское общество было безгласным объектом истории.

То есть речь идет не об отказе от трагических страниц, а об изменении отношения к ним.

Историческая травма становится опасной, когда она превращается в универсальное объяснение современности: «мы не можем добиться успеха сегодня, потому что сто лет назад с нами поступили несправедливо». Такая логика лишает общество субъектности.

Совсем другой подход заключается в необходимости понять, что мы знаем, что произошло, восстановили имена погибших, изучаем причины катастрофы, понимаем институциональные ошибки. Именно поэтому строим государство, в котором подобные механизмы не должны повториться.

История Казкрайкома особенно ясно показывает опасность разрушения обратной связи. Когда аппарат заинтересован сообщать только то, что хочет услышать начальство, статистика становится инструментом политической демонстрации, критика объявляется нелояльностью, а экспертное сомнение – препятствием для выполнения плана. Это урок, актуальный для любого современного государства.

- А есть ли международные примеры стран, которые пережили тяжелые исторические травмы, но смогли перейти от сосредоточенности на прошлом к модели развития и национальной уверенности? Какой опыт здесь может быть интересен Казахстану?

- Таких примеров немало, хотя механически переносить чужой опыт нельзя. Германия после Второй мировой войны строила современную политическую культуру не через забвение преступлений национал-социализма, а через их изучение и признание ответственности. Южная Корея помнит японское колониальное господство и войну, но национальная идентичность страны давно строится вокруг образования, технологий и модернизационного успеха.

Для Казахстана важен общий принцип когда память становится конструктивной, то есть соединяется с проектом будущего. Мемориал или учебник должны не только вызывать эмоциональное сопереживание прошлому, но и давать понимание того, какие институты, ценности и навыки защищают общество от повторения подобных катастроф.

- Есть и обратные примеры, когда исторические обиды десятилетиями остаются частью государственной политики и отношений между странами. К каким последствиям это может приводить?

- Главный риск заключается в превращении истории в неисчерпаемый источник политической мобилизации против кого-либо. Тогда прошлое перестает быть предметом исследования и становится оружием.

Это особенно опасно для многоэтничного общества. Ответственность конкретного политического режима, института или группы руководителей нельзя механически переносить на современные народы. Применительно к событиям 1930-х годов необходимо четко различать советскую политическую систему, союзное руководство, республиканские органы и этнические сообщества.

Научное изучение Казкрайкома как раз позволяет уйти от этнизации ответственности. Мы видим институциональную систему, внутри которой действовали люди разного происхождения, и понимаем механизм принятия решений. Такой подход гораздо полезнее для общественного согласия, чем поиск «народа-виновника».

- Как вы думаете, насколько важно для молодого поколения видеть национальную историю не только через трагедии, но и через достижения, примеры успеха и преодоления трудностей?

- Это принципиально важно, но достижения также должны быть достоверными. Нет необходимости придумывать мифических героев. Реальная история Казахстана дает достаточно оснований для уверенности.

Даже применительно к 1920-1930-м годам мы можем говорить об определенных достижениях. Это история формирования профессиональной интеллигенции, развития образования, появления новой литературы, научных и культурных учреждений, сложных дискуссий о модели развития республики. Необходимо лишь избегать старой советской ошибки, когда модернизационные достижения использовались для оправдания человеческой цены преобразований. В этой связи сильный исторический нарратив способен одновременно удерживать два факта. С одной стороны модернизация общества, а с другой насильственные и разрушительные методы этой модернизации.

- Отдельно прозвучал вопрос достоверности исторических фактов и ошибок в учебниках. По вашему мнению, как недостоверные или мифологизированные сведения могут влиять на доверие молодежи к образованию и государственным институтам?

- Очень серьезно. Один обнаруженный учеником очевидный миф способен поставить под сомнение десятки достоверных страниц учебника. Сегодня проверить информацию гораздо проще, поэтому попытка воспитывать патриотизм на заведомо сомнительных сюжетах дает противоположный результат.

Мифы боятся документов. Поэтому источниковая критика укрепляет национальное самосознание.

Например, изучая Казкрайком, необходимо работать с протоколами бюро, материалами контрольных комиссий, перепиской с ЦК, выступлениями самих участников, статистикой, периодической печатью. Иногда документы противоречат друг другу. И это нормально. Задача историка не выбрать самый удобный документ, а объяснить происхождение этих противоречий.

- Жаслан Есеевич, а как вы понимаете само выражение «нация победителей»? Это прежде всего отношение к собственной истории или речь должна идти о современных достижениях страны?

- В первую очередь это понимание о современном состоянии общества. История может дать человеку достоинство и понимание своих корней, но невозможно получить статус «победителя» исключительно за счет достижений предков.

Нация победителей – это общество, способное производить знания, создавать качественные школы и университеты, строить справедливые институты, развивать технологии, обеспечивать верховенство закона и конкурировать интеллектуально.

Поэтому я бы связал историческую политику с очень практичным выводом: знание прошлого должно увеличивать нашу способность действовать в настоящем.

- Как вы думаете, что Казахстан должен изменить в подходе к преподаванию истории и общественных дисциплин, чтобы молодые люди не просто знали прошлое, а умели анализировать его и делать собственные выводы?

- Следует перейти от модели «дата - имя - событие» к проблемному преподаванию.

Можно дать школьникам несколько документов, например, о политике Казкрайкома – официальное выступление Голощекина, позицию Садвакасова, статистические материалы и воспоминания современников. Затем поставить вопрос: почему эти источники по-разному описывают одну реальность?

Необходимо учить различать факт и интерпретацию, первичный источник и позднейший пересказ, статистику и политическую риторику. Полезны элементы работы с архивными документами, картами, демографическими данными и цифровыми базами.

История должна формировать не человека, который уверен, что знает единственно правильный ответ, а гражданина, способного доказательно объяснить, почему он пришел к определенному выводу.

- Жаслан Есеевич, если представить молодого казахстанца через 10-20 лет как представителя той самой «нации победителей», какими качествами он должен обладать?

- Он должен знать историю собственной страны, включая самые тяжелые страницы, но не использовать их как оправдание собственной пассивности. Он должен уметь работать с информацией, проверять факты, уважать аргументированное несогласие, владеть несколькими языками, быть профессионально конкурентоспособным.

Но есть еще одно качество, которое особенно хорошо видно через историю Казкрайкома, - гражданская ответственность. Катастрофические решения редко начинаются с намерения создать катастрофу. Часто они становятся возможными потому, что система перестает слышать возражения, нижестоящие боятся сообщать неприятные факты, а лояльность руководителю начинает цениться выше компетентности и правды.

Поэтому главный урок этого периода для «нации победителей» заключается не в том, чтобы забыть историческую боль. Напротив, надо настолько хорошо ее понять, чтобы она перестала управлять нами.

Нация становится сильной не тогда, когда объявляет свое прошлое безупречным, а тогда, когда способна честно исследовать его, признавать ошибки, отдавать должное своим предшественникам и превращать полученное знание в ресурс развития.

В этом смысле переход от исторической боли к уверенности означает не амнезию, а взросление исторического сознания. Мы не должны выбирать между памятью и будущим. Зрелое общество способно иметь и то, и другое.