Психолог объяснила, почему детский опыт может влиять на выбор партнера, доверие, реакцию на конфликты и близость
Сегодня насилие в семье остается одной из серьезных проблем в Казахстане. По данным Министерства внутренних дел, в 2025 году к ответственности за противоправные действия привлекли 82,4 тысячи нарушителей, а за первое полугодие 2026 года это число превысило 45 тысяч. Редакция Azattyq Rýhy узнала у интегративного психолога с 15-летним стажем Анастасии Лях, как пережитое в семье может отражаться на взрослой жизни.
За такой статистикой стоят не только взрослые, но и дети, которые становятся невольными свидетелями происходящего. Даже если ребенок сам не подвергается физическому насилию, он может годами жить в атмосфере страха, наблюдать за унижениями, угрозами и агрессией между родителями.
В момент конфликта ребенок еще не располагает взрослыми представлениями о границах и здоровых отношениях, но психика все равно пытается найти объяснение происходящему.
Со временем привычным может стать не само насилие, а модель отношений вокруг него: хроническое напряжение, ожидание опасности, попытка угадать настроение другого человека, конфликт и последующее примирение. Поэтому пережитое может иметь последствия далеко за пределами того возраста, в котором всё происходило.
Когда взрослый впервые начинает строить романтические отношения, он приносит в них не только чувства, но и представления о том, какими должны быть отношения между близкими людьми. Часть этих установок формируется еще в семье.
По словам Анастасии Лях, распространенное мнение о том, что человек якобы «ищет тирана», не объясняет механизм происходящего.
«На самом деле существует такой миф о том, что женщина бессознательно ищет тирана. Этот миф полностью опровергнут современной наукой. Никто на самом деле не ищет боли, и механизм совсем иной. Тут из-за разрушенных в детстве личных границ, отсутствия ориентиров, здоровых отношений, безопасности, человек просто может не распознавать вовремя те самые красные флаги», – рассказывает она.
Получается ситуация, когда человек не стремится к боли, но может не сразу понять, что столкнулся с поведением, нарушающим его границы. То, что для одного станет очевидным поводом прекратить отношения, другой может объяснять усталостью партнера, сложным характером или собственной «неправильной» реакцией.
На это, по словам специалиста, может влиять и привычка сомневаться в себе.
«Допустим, то, что для человека со здоровыми границами считается ненормальным, например, какое-то давление, неуважение, микроконтролирующие действия, то у травмированного человека это может вызывать ложное чувство привычного, и поэтому вовремя не делаются какие-то реакции, не совершаются действия по собственной защите. А еще агрессоры на старте очень часто бывают достаточно очаровательные, а человек с травмой привыкает сомневаться в себе и оправдывать чужое поведение», – говорит психолог.
При этом, по мнению специалиста, важно разделять выбор и последствия. Если человек не распознает тревожный сигнал или долго оправдывает поведение другого, это не означает, что он сознательно выбрал насилие.
«Это просто результат усвоенных ролей, стереотипных действий и той самой гендерной социализации. Например, женщины в силу патриархального воспитания и маминого примера могут чаще оказываться в ловушке созависимости, где пытаются спасти, перетерпеть партнера, беря вину за конфликты на себя», – дополняет Анастасия.
Последствия детского опыта могут проявляться по-разному. Нельзя сказать, что каждый ребенок, наблюдавший насилие, во взрослом возрасте обязательно станет жертвой или агрессором. Поведение человека складывается из множества факторов, а пережитое в семье может быть лишь одной из его составляющих.
У одних это проявляется в стремлении спасать другого, терпеть больше, чем хотелось бы, сглаживать конфликты и брать ответственность за чужое настроение. У других, наоборот, появляется сильная потребность полагаться только на себя и не отдавать контроль над собственной жизнью партнеру.
«Иногда женщина может настолько быть самостоятельной, что, в принципе, не доверит принятию решения никому, и поэтому она вообще не будет вступать в какие-то отношения. Но если даже и вступит, то полностью доверять мужчине не станет. Кстати, мужчины чаще воспроизводят эту усвоенную модель доминирования. Они считают, что сила – это самое важное и поэтому, могут быть вообще эмоционально недоступными. И если они не хотят выплескивать агрессию, то, соответственно, изоляция будет лучшим решением для всех», – пояснила эксперт.
Психолог отдельно отмечает, что в таких случаях корректнее говорить не о популярных «языках любви», а о привязанности и чувстве безопасности.
«Вообще, сама по себе теория языков любви, она ненаучна и неприменима, тем более в контексте травмы. Слово «любовь» может быть даже опасным. И если говорить о том, что вообще психологи применяют в таких случаях, то корректнее будет говорить о стилях и паттернах привязанности», – дополнила она.
Последствия прошлого могут проявляться не только в выборе партнера, но и в обычных бытовых ситуациях.
Представим: вы опоздали, и начальник просит объяснить причину, делая замечание с не совсем доброжелательной интонацией. Как вы отреагируете?
Человек, наблюдавший насилие в детстве, в такой ситуации может неожиданно почувствовать сильную тревогу, раздражение или желание немедленно защищаться. Для окружающих реакция может показаться чрезмерной, однако для самого человека она может быть связана с пережитым ранее опытом.
Психолог связывает это с тем, как мозг реагирует на знакомые сигналы опасности.
«В момент, когда зашкаливают эмоции - префронтальная кора отключается, а лимбическая система, отвечающая за реакцию на страх, перехватывает управление на себя. Таким образом, похожие фразы или действия родителей, могут бессознательно включать защитный механизм», – отмечает Анастасия Лях.
В таких случаях специалист предлагает начать с простых вопросов к себе.
«Что я сейчас делаю? На кого я сейчас так реагирую? Что на самом деле сейчас происходит? Эти вопросы хорошо переключают внимание, после чего гораздо легче прийти в себя», – дополняет она.
Человек, переживший подобный опыт, не становится неспособным к любви или близким отношениям. Однако его представление о безопасности может измениться.
«Травма не лишает способности любить, она ломает тот самый радар безопасности. Тогда мозг ребенка, видевшего насилие над матерью, усваивает какую-то для себя, например, историю о том, что самые близкие люди могут быть источником угрозы», – уточняет Анастасия Лях.
Взрослый может хотеть отношений и одновременно испытывать внутреннее напряжение рядом с другим человеком. Он может долго проверять партнера на безопасность или, наоборот, сам создавать дистанцию, когда отношения становятся слишком близкими.
Специалист описывает несколько возможных стратегий.
«Психика будет приспосабливаться к такой мысли. Женщины будут чаще сталкиваться с тем, что их система привязанности держит оборону. Например, будут очень долго проверять партнера на безопасность, но могут надолго застрять в такой созависимости. В то время, как мужчины будут пренебрегать избегающим типом привязанности: эмоциональный «панцирь», тотальная изоляция или же гиперконтроль. Ведь, если что-то упустить, то можно вовремя не отреагировать. Получается, что уязвимость = потеря контроля», – отмечает она.
Раздражение при виде чужой беспомощности может казаться проявлением жесткости характера. Однако психолог рассматривает такую реакцию через механизм проекции – когда собственные непринятые переживания человек видит в другом.
«Это то, что мы называем проекцией. Очень часто, когда взрослый человек видит в другом человеке слабость, то это как раз-таки непринятие собственной слабости. Хороший пример, если в детстве или в подростковом возрасте возникали ситуации, где ему, приходилось брать ответственность и становиться сильным, не проявляя эмоции, потому что нельзя», – говорит специалист.
Если ребенок усваивает, что плакать, жаловаться и просить о помощи нельзя, единственно допустимой реакцией становится терпение. Со временем это внутреннее требование может распространяться и на окружающих.
Отдельно психолог говорит об интимной сфере, однако здесь важно не делать прямых причинно-следственных выводов. На сексуальное поведение влияет множество факторов, поэтому опыт, связанный с насилием в семье, нельзя рассматривать как единственное объяснение тех или иных предпочтений.
Тем не менее определенные модели поведения могут переноситься и в эту сферу.
«Это очень сложный вопрос. Например, паттерн доминирования действительно может использоваться и в сексе для утверждения собственной власти, подавления партнера и для ощущения собственной значимости», – рассказывает психолог.
Однако в некоторых случаях близость может восприниматься как защитный «щит».
«Иногда женщины-спасатели могут отключать собственную чувствительность и использовать секс как способ успокоить партнера, снять его напряжение и тем самым обеспечить себе кратковременную безопасность. Для мужчин же интимная связь может становиться безопасным способом заменить эмоциональную близость, которая дается им сложно и остается непонятной», – заявляет Анастасия Лях.
Говорить о последствиях насилия в семье только как о наборе будущих проблем было бы слишком упрощенно. Контроль, дистанция, привычка спасать других, постоянная настороженность или невозможность проявлять слабость могли когда-то выполнять защитную функцию.
Поэтому история ребенка, ставшего свидетелем насилия, не заканчивается в момент, когда конфликт взрослых прекращается. Она может продолжаться ещё много лет и проявляться в том, как человек понимает доверие, выбирает близкого человека, реагирует на конфликт и относится к собственной уязвимости.
Ребенок не выбирает семью, в которой растет, и не может отвечать за поведение взрослых. Но во взрослом возрасте человек может постепенно разобраться в том, что именно вынес из этой семьи, что продолжает его защищать, а что уже мешает жить так, как он хочет.